Всемирная История
История

Генерал Николай Духонин

Для русской армии, увязшей в Первой мировой войне и погрязшей в политических интригах, конец лета и начало осени 1917 года выдались очень тяжелыми. Управление войсками действующей армии разрушалось. После ареста генерала Л. Г. Корнилова пост Верховного главнокомандующего два месяца занимал А. Ф. Керенский. Но он занимался политикой, а не оперативным управлением фронтами, которые стремительно разлагались. В то тяжелое время положение дел пытался спасти начальник штаба Верховного генерал- лейтенант Н. Н. Духонин, а после исчезновения А. Ф. Керенского с политической сцены он сознательно принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего, хорошо понимая последствия этого шага. Это был мужественный шаг гражданина и военачальника в момент гибели государства и армии, это был его крест, который он достойно пронес до конца.generalnikalay

Деятельность Духонина в октябре — ноябре 1917 года в Могилевской Ставке всеми советскими историками однозначно была расценена как контрреволюционная и антинародная. Ему в вину ставится сопротивление решениям «законного» большевистского правительства, которому ни армия, ни он сам не присягали. О том, что выполнение этих решений грозило развалом фронта и поруганием Отечества, предпочитали умалчивать. Но сам Н. Н. Духонин в силу своей должности и профессиональной подготовки не мог не предвидеть катастрофу. Он решительно отказался от роли пассивного наблюдателя, как это сделали многие, а предпринял все возможное, чтобы предотвратить или хотя бы отдалить надвигавшуюся трагедию и сохранить патриотические силы армии для будущей борьбы. Это стоило ему жизни. Но именно эта деятельность и принесенная ей жертва дает безусловное право внести имя генерала Духонина в список верховных главнокомандующих Российской армии.

Николай Николаевич Духонин родился 1 декабря 1876 года в военной семье потомственных дворян Смоленской губернии. Ребенком он был определен на учебу в Киевский кадетский корпус, где провел долгие семь лет, приобретая навыки и любовь к военному делу. Он закончил его по первому разряду в 1896 году и был выпущен подпоручиком в лейб-гвардии Литовский полк.

Три года спустя Н. Н. Духонин успешно сдает вступительные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Он закончил два основных и третий дополнительный курсы по первому разряду, за успехи в учебе был произведен в штабс-капитаны, а по выпуску — причислен к Генеральному штабу.

Дальнейшая служба Николая Николаевича началась с двухгодичного «цензового» командования ротой в 188-м Миргородском пехотном полку. По истечении этого срока он был произведен в капитаны и назначен на первую штабную должность старшего адъютанта (начальника оперативного отделения) штаба 42-й пехотной дивизии. В 1906 году он был назначен на должность старшего адъютанта Киевского военного округа. Затем он работал преподавателем военных дисциплин в Киевском военном училище.

Преподавательская деятельность Духонина продолжалась пять лет и была высоко оценена командованием. Он получил вторые степени орденов Св. Станислава и Святой Анны, а также чин полковника. Однако работа в отрыве от войск не удовлетворяла Николая Николаевича. И поэтому, когда летом 1913 года генерал Алексеев предложил ему служебную командировку в качестве наблюдателя на маневры австро-венгерских войск, он с радостью согласился. О значимости этой командировки в условиях интенсивного «вползания» Европы в мировую войну, в которой Австро-Венгрия должна была стать одним из главных противников России, говорить не приходится. Духонин качественно выполнил служебное задание и по возвращении вначале был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, а затем назначен начальником разведывательного отдела штаба Киевского военного округа. В этой должности и застала его война.

С началом войны на базе Киевского военного округа был развернут Юго-Западный фронт, а его войска сведены в 8-ю и 3-ю армии. Согласно довоенному мобилизационному расписанию, Духонин назначается начальником разведывательного отделения штаба 3-й армии, командование которой принял бывший заместитель командующего войсками округа генерал от инфантерии Н. В. Рузский. О качестве работы Духонина лучше всего свидетельствуют боевые успехи 3-й армии в августе и сентябре 1914 года. Ее войска значительно углубились на территорию Австро-Венгрии, заняли Львов и подошли к крепости Перемышль. За разведку последней, способствовавшей захвату внешних фортов, Николай Николаевич был награжден георгиевским оружием с надписью «За храбрость».

В начале 1915 года Духонин был утвержден в должности командира 125 Луцкого пехотного полка, входившего в состав 42-й пехотной дивизии. Во главе этой части ему пришлось участвовать в отражении крупномасштабного наступления противника, получившего название «Горлицкий прорыв». Оно началось 19 апреля (2 мая) на узком участке фронта в условиях значительного превосходства противника в силах и средствах. Против шести русских дивизий, имевших всего 50 легких полевых орудий с ограниченным боекомплектом снарядов, германское командование бросило 13 хорошо укомплектованных дивизий, наступление которых поддерживали 200 орудий, из которых 50 были тяжелыми, при практически неограниченном запасе снарядов. В результате русская артиллерия отвечала одним выстрелом на 150-200 выстрелов противника, снаряды которого буквально перепахивали русские окопы. Это позволило германскому командованию прорвать русскую оборону и начать развитие наступления в глубину, грозя многим дивизиям окружением.
В столь тяжелой обстановке полку Духонина пришлось в период с 19 по 27 апреля выполнить последовательно несколько сложных боевых задач. В первые четыре дня он прикрывал отход своей дивизии, оказавшейся под угрозой быть отрезанной от единственной в тех местах переправы через реку Бяла. В наградной реляции Духонина, оформленной по итогам этих боев, указывалось, что он, «ясно сознавая возложенную на него задачу, находясь под убийственным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем, подвергая свою жизнь опасности, в высшей степени талантливо руководил боем и, подавая личный пример мужества и храбрости, удержал натиск противника, чем дал возможность частям 42-й пехотной дивизии отойти за реку Бялу в полном порядке, причем все было вывезено до последнего зярядного ящика и повозки».

Затем в ночь на 24 апреля, когда противник в очередной раз прорвал слабый фронт русских войск севернее села Кочурска Воля и создал угрозу охвата фланга, «Духонин присланными ему ротами резерва под сильным огнем противника лично организовал контратаку, поддержанную затем другими подразделениями 165-го Луцкого полка, и не только отбросил превосходящего по силам противника, но и, продвинувшись вперед, захватил часть неприятельских окопов и взял в плен офицера и около 100 тирольцев 1 полка». По завершении этого боя он, «имея в полку семь офицеров и 1200 солдат и занимая фронт в семь верст, три дня сдерживал наступление превосходящих сил противника. Благодаря этому части дивизии имели возможность задержаться на позиции до получения приказа об отходе. Развитие успеха противника на этом участке фронта было сорвано».

Столь тщательное описание боевых дел Духонина и его полка было составлено сразу же после завершения боев и представлено в штаб армии, но почему-то осталось без внимания командующего генерала Рад ко-Дмитриев а, которому в то время самому приходилось оправдываться перед Верховным главнокомандующим за неудачи обороны. И лишь спустя два года Духонин, уже будучи начальником штаба Юго-Западного фронта, дал ход этим документам. Георгиевская дума, тщательно их изучив, пришла к выводу о возможности награждения Духонина за бои двухлетней давности орденом Св. Георгия. Но так как он к тому времени уже имел 4-ю степень ордена, то получил высшую — 3-ю. Это породило много различных слухов в военной среде, в том числе и о том, что Николай Николаевич использовал служебное положение для «давления» на думу. Сейчас об этом говорить сложно. Лучше вернуться к событиям весны 1915 года и на документальных фактах продолжить знакомство с деятельностью Духонина в должности командира полка.

К началу мая русские войска, теснимые противником, отошли на линию рек Сан и Днестр. Огромным напряжением сил 3-й армии удалось остановить врага, а на отдельных направлениях даже провести частные контратаки. При этом снова отличился 125-й Луцкий полк и его командир полковник Духонин, который на этот раз получил орден Св. Георгия 4-й степени. В наградном листе указывалось, что орден вручен «за то, что в боях с 18 по 20 мая 1915 года, занимая с полком участок на левом берегу реки Сан против селения Коровино и получив приказ атаковать сильно укрепленную позицию противника вблизи названного селения, он, лично руководя действиями полка, пренебрегая явной опасностью от сильного ружейного и пулеметного огня, после неоднократных атак довел некоторые роты до 150 шагов от окопов противника, преодолев ряд проволочных заграждений. Затем 20 мая после артиллерийской подготовки бросился с полком на окопы противника, опрокинул его и принудил к беспорядочному отступлению. Трофеями атаки были свыше 1200 пленных, 15 пулеметов и большое количество военных припасов». Что значит в течение двух суток сближаться с закрепившимся противником, а затем атаковать его с расстояния 150 шагов, знают очень немногие ветераны войны. Это требует не только мужества, но и героизма, который и был проявлен Духониным и его подчиненными. К тому же сам командир полка руководил боем, будучи раненным в шею.

Поэтому вызывают большое недоверие оценки личных качеств Духонина, данные ему в мемуарах Бонч-Бруевича. Он пишет: «Николай Николаевич командовал полком и, отличившись, был награжден офицерским Георгием. Между тем он был на редкость безвольным и, пожалуй, даже трусливым человеком. Я, как сейчас, вижу его перед собой: невыразительное лицо, франтовато закрученные, с зафиксированными кончиками усы, пенсне без оправы на самодовольном носу, аксельбант на кителе, свидетельствующий о причислении к Генеральному штабу, и белый крестик на груди.

Встретившись с ним где-нибудь в приемной, очень трудно было предположить что через некоторое время имя этого щеголеватого и подтянутого генштабиста станет нарицательным, что широко распространенное в годы Гражданской войны выражение «отправить к Духонину» будет означать то же, что ходячая фраза «поставить к стенке».
В сентябре 1915 года Н. Н. Духонин назначается исполняющим обязанности генерала для поручений при командующем Юго-Западным фронтом, командующим которым весной следующего года стал генерал А. А. Брусилов. Он много сделал для подготовки и успешного проведения июньского наступления войск Юго-Западного фронта, позже получившего название «Брусиловского прорыва». Причем в ходе операции Николаю Николаевичу пришлось сменить Дитерикса на посту генерал-квартирмейстера штаба фронта, что является лучшим доказательством полного доверия к нему генерала Брусилова, очень щепетильно подходившему к подбору высших чинов своего штаба. Духонин успешно справился с трудной задачей и по итогам операции был награжден орденом Св. Анны 1-й степени с мечами.

Февральская революция положила начало развалу армии и привела к частым кадровым перестановкам в высшем командном и штабном составе. 27 мая, в связи с отчислением в резерв «по болезни» начальника штаба Юго-Западного фронта генерала С. А. Сухомлина, на эту должность был назначен Н. Н. Духонин. Совместно с новым командующим фронтом генерал-лейтенантом А. Е. Гутором ему пришлось завершать подготовку и начинать июньское наступление, задуманное Брусиловым.

Однако войска, разложенные Советами, «замитинговали», в результате чего наступление, имевшее все шансы на успех, обернулось поражением. В начале июля А. Е. Гутор был снят с занимаемой должности. В командование Юго-Западным фронтом вступил генерал Л. Г. Корнилов. Совместная работа Духонина с новым командующим продолжалась немногим более месяца, но за это время он сумел разглядеть в Лавре Георгиевиче те качества, которых недоставало всем другим, занимавшим в то время военно-политический Олимп России. Он увидел в Корнилове умного, волевого, решительного и жесткого человека, способного не только вести за собой войска, но и бороться с разрушителями армии и государства на самом высоком уровне. Поэтому Николай Николаевич был рад, когда узнал, что Лавр Георгиевич назначен Верховным главнокомандующим.

Перед отъездом в Ставку Корнилов подписал приказ, разрешавший Духонину месячный отпуск по семейным обстоятельствам. Видимо, только по этой причине Николай Николаевич не оказался в числе активных участников Корниловского мятежа, случившегося в конце августа — начале сентября 1917 года.

После ареста Корнилова Верховное командование вооруженными силами России принял на себя А. Ф. Керенский, ничего не смысливший в военном деле. Поэтому он упросил генерала М. В. Алексеева стать начальником его штаба. Но совместная работа этих столь разных людей была невозможна. Уже в середине сентября Алексеев подал рапорт об отставке. По его рекомендации на освободившийся пост 25 сентября был назначен генерал-лейтенант Н. Н. Духонин. Через два дня он приехал в Могилев и приступил к исполнению своих служебных обязанностей.

Как сам Николай Николаевич отнесся к новому назначению — сказать трудно. В воспоминаниях Бонч-Бруевича, который в то время после смещения с должности командующего войсками Северного фронта и без дела находился в Ставке, имеется следующая запись:
«Войдя в кабинет Духонина, я увидел его таким же моложавым и подтянутым, как когда- то в Галиции. Пользуясь старой нашей близостью, я без обиняков спросил:
— Что вам за охота была, Николай Николаевич, принимать должность начальника штаба Ставки при таком Верховном, как Керенский?
— Ничего не поделаешь, на этом настаивал Михаил Васильевич, — признался Духонин.
— При чем тут Алексеев? — удивился я. — Вопрос слишком серьезен для того, чтобы решать его в зависимости от желания кого бы то ни было.
— Что вы, что вы! — запротестовал Духонин и тоненьким своим голоском начал доказывать, что воля Алексеева в данном случае должна являться законом. — Время ответственное, это верно. Но именно потому, что мы переживаем исторические дни, нельзя руководствоваться личными отношениями, — предупредил он. — Сам Михаил Васильевич готов принести себя в жертву интересам армии и поэтому согласился после провала выступления Корнилова на назначение начальником штаба Ставки. Это назначение спасло не только Ставку от развала, но и Лавра Георгиевича и остальных участников корниловского заговора. Теперь они, слава Богу, в Быхове вне опасности… Но Михаил Васильевич не мог оставаться в Могилеве, — продолжал Николай Николаевич. — Как-никак он был ближайшим помощником отрекшегося государя, и этого ему простить не могут. Поэтому он решил подать в отставку и уехать к себе в Смоленск. Мне же пришлось заменить его на столь ответственном посту…»

Бонч-Бруевич не стал возражать, хотя и имел свое мнение относительно причин назначения Духонина. Он считал, что Алексеев, выдвинув того на свое место, меньше всего думал о служебных достоинствах и военных талантах своего преемника. По мнению Михаила Дмитриевича, дело было в том, что властолюбивый генерал не хотел рекомендовать на должность начальника штаба Ставки решительного и одаренного человека, который бы все повернул по-своему. Другое дело было поставить на этот пост послушного Духонина, через которого можно было бы по своему усмотрению направлять действия Ставки, даже находясь за ее пределами.

Для большей полноты характеристик Духонина остается привести мнение о нем его непосредственного начальника А. Ф. Керенского. В своих мемуарах он писал: «Духонин был широкомыслящий, откровенный и честный человек, далекий от политических дрязг и махинаций. В отличие от некоторых пожилых офицеров он не занимался сетованием и брюзжанием в адрес «новой системы» и отнюдь не идеализировал старую армию. Он не испытывал ужаса перед солдатскими комитетами и правительственными комиссарами, понимая их необходимость. Более того, ежедневные сводки о положении на фронте, которые он составлял в Ставке, носили взвешенный характер и отражали реальное положение вещей. Он никогда не стремился живописать действующую армию в виде шайки безответственных подонков. В нем не было ничего от старого военного чинуши и солдафона. Он принадлежал к тем молодым офицерам, которые переняли искусство побеждать у Суворова и Петра Великого, а это наряду со многим другим означало, что в своих подчиненных они видели не роботов, а прежде всего людей.

Он внес большой вклад в быструю и планомерную реорганизацию армии в соответствии с новыми идеалами. После ряда совещаний в Петрограде и Могилеве, в которых приняли участие не только министр армии и флота, но также главы гражданских ведомств — министры иностранных дел, финансов, связи и продовольствия, — он составил подробный отчет о материальном и политическом положении вооруженных сил. Из отчета следовал один важный вывод: армию следует сократить, реорганизовать и очистить от нелояльных элементов среди офицерского и рядового состава. После этого армия будет в состоянии охранять границы России и, если не предпринимать крупных наступательных операций, защитить ее коренные интересы».

Но сам Николай Николаевич в отношении Керенского имел радикально противоположное мнение. Так, еще в середине октября 1917 года в разговоре с Бонч- Бруевичем он заявил: «Я считаю, что Керенский долго не продержится у власти. И когда это станет очевидным, необходимо как можно скорее включиться в то дело, ради которого Лавр Георгиевич до сих пор торчит в Быхове».
Это были не просто слова, а конкретная программа действий со ставкой на Корнилова, который, по убеждению Духонина, единственный мог спасти фронт от развала, а армию и страну — от гибели.

Октябрьский переворот, совершенный большевиками в Петрограде и Москве, Н. Н. Духониным был расценен как антигосударственный, вредный для народа и армии. Он еще точно не знал, как отреагируют на него войска, но серьезно опасался, что может произойти ослабление, а то и развал фронта. В связи с этим Николай Николаевич решил, что Ставка и сам он лично не имеют право на колебания и ожидание.

Уже на следующий день после падения Зимнего дворца и ареста Временного правительства Духонин разослал всем командующим фронтами телеграмму, в которой писал: «Ставка, комиссарверх и общеармейский комитет разделяют точку зрения правительства и решили всемерно удерживать армию от влияния восставших элементов, оказывая в то же время полную поддержку правительству, во главе которого нужно поставить решительного и авторитетного в войсках человека». Из содержания этой телеграммы видно, что генерал в создавшейся обстановке не считал Керенского достойным руководителем. Его надежды устремляются к Корнилову, объявленному врагом не только Временного правительства, но и демократической революции, единственному, по мнению Духонина, способному на решительные действия. Но приход к власти опального генерала требовал времени и тщательной всесторонней подготовки…

В условиях неудержимо нараставшей анархии в стране и на фронтах прежде всего требовалось сохранить Ставку, как высший и единственный орган военного управления. С этой целью Духонин решил подтянуть наиболее надежные части к Могилеву и к таким стратегически важным узлам, как Смоленск и Орша. 26 октября, ставя задачу командиру 2-й Кубанской дивизии генерал-лейтенанту А. М. Николаеву, он требовал: «Возьмите в свои руки охрану железнодорожного узла и телеграфов. На телеграфе установите цензуру, дабы никакие телеграммы большевиков не проходили в войска». Данный приказ по сути дела стал первой антибольшевистской акцией Ставки и лично Духонина, о которой стало известно в Смольном.

Всю последующую неделю Николай Николаевич с помощью телеграфной и телефонной связи пытался направить наиболее надежные части в Петроград и Москву где все еще продолжались бои. Надежда возлагалась на ударные батальоны и казачество. 28 октября Духонин телеграфировал на Дон атаману А. М. Каледину: «Не найдете ли возможным направить в Москву для содействия правительственным войскам и подавления большевистского восстания отряд казаков с Дона, который, по усмирении восстания в Москве, мог бы пойти на Петроград для поддержания войск генерала Краснова?»

Первые военные антибольшевистские акции Духонина не увенчались успехом. 2-я Кубанская дивизия, на которую возлагался захват Оршанского железнодорожного узла, придя в город, установила связь с местным военно-революционным комитетом и отказалась повиноваться Ставке. Ее командиру и практически всем офицерам во избежание солдатского самосуда пришлось срочно покинуть Оршу, в которой установилась власть большевиков.

Первоначально не возымело действия и обращение к Каледину. Донской атаман не сразу проникся сознанием той крайности, которая побудила Ставку обратиться к нему с таким запросом. Кроме того, Алексей Максимович всеми силами стремился избежать начала гражданской войны в России и втягивания в нее казачества. Поэтому решение вопроса он вынес на Войсковой круг, который остался глухим к просьбе Духонина. «Посылка казаков противоречит постановлению Круга, — писал в ответной телеграмме Каледин, — и требуется наличие чрезвычайной необходимости для оправдания (такого шага) в глазах казаков». Прочитав телеграмму Каледина, Духонин не мог скрыть досады.
— Неужели они там, в Новочеркасске, не понимают, что сейчас важен не только каждый день, но и каждый час. Не ожидал я такой нерешительности от Алексея Максимовича, для которого, по-видимому, местные интересы стали выше общегосударственных! Хотя не исключено, что он, как многие другие военачальники, в нынешних условиях не волен принимать единоличные решения. Вспомните мои слова, Михаил Константинович, — обратился он к Дитерихсу, — не большевики, а демократия — главный враг России. Она тот главный лозунг, под который большевики могут осуществить любые свои планы.
Еще раз прочитав телеграмму, Николай Николаевич взял карандаш и размашисто написал на ее бланке: «Невидимая дирижерская палочка распространилась и на Дон. Общее решение — ясно!»

revolusiyaprishlavvoyska

Но Духонин не отказался от плана включения донского казачества в борьбу с большевиками. 30 октября он вновь обратился к Каледину с телеграммой. «Моя просьба была вызвана очень тяжелым положением небольшого отряда верных правительству войск, — писал он. — Отряду этому удалось кровопролитными боями очистить от большевиков Кремль и центр города, но… в уличной напряженной борьбе силы верных правительству частей тают. С фронтов направлены части и подготавливаются подкрепления, но невероятное торможение движения по железным дорогам и местные вспышки большевистских выступлений парализуют своевременное прибытие на помощь Москве наших сил… Помощь ваша необходима до крайности, иначе Москва перейдет во власть большевиков и пьяной черни».

Этот крик о помощи Каледин воспринял уже со всей серьезностью. На следующий день, 31 октября, он отдал начальнику 7-й Донской дивизии приказ о выступлении в поход. В приказе коротко обрисовывалась обстановка в стране и говорилось, что «начальник штаба Верховного главнокомандующего просит содействия Донского войска в подавлении большевистского мятежа». «В таких чрезвычайных обстоятельствах, — указывал атаман, — Войсковое правительство решило для спасения гибнущей родины перейти к активной борьбе с большевиками вне пределов Донской области и первой задачей ставит овладение Воронежем и восстановление в нем порядка для открытия прямого движения с Москвой и по Волге. Задачу овладения Воронежем поручаю вам». Однако в последний момент поход на Воронеж был отменен. Причиной тому стали вести о срыве наступления Краснова на Петроград и исчезновении Керенского. А вечером того же дня было получено известие о поражении антибольшевистского выступления юнкеров в Москве. Первый раунд был проигран, но борьба только началась…

В результате исчезновения Керенского Духонин неожиданно для самого себя выдвинулся на первую роль в армии. В соответствии с Положением о полевом управлении войсками в подобной ситуации Верховное командование автоматически переходило к начальнику штаба Ставки. Николай Николаевич даже несколько растерялся от свалившейся на него ответственности, но нашлись люди, которые поддержали его в столь трудное время.

1 ноября Духонин получил послание от Корнилова из Быхова. «Вас судьба поставила в такое положение, что от Вас зависит изменить ход событий, принявших гибельное для страны и армии направление, — писал Лавр Георгиевич. — Для Вас наступает минута, когда люди должны или дерзать, или уходить, иначе на них ляжет ответственность за гибель страны и позор за окончательный развал армии… Положение тяжелое, но не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть… Предвидя дальнейший ход событий, я думаю, что Вам необходимо безотлагательно принять такие меры, которые, прочно обеспечивая Ставку, создали бы благоприятную обстановку для организации дальнейшей борьбы с надвигающейся анархией».

На следующий день, 2 ноября, Духонин объявил приказом по войскам о своем вступлении в должность Верховного главнокомандующего. В своем первом приказе он писал: «В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования нового Временного правительства… В ожидании разрешения кризиса призываю войска фронта спокойно исполнять на позициях свой долг перед Родиной, дабы не дать противнику возможности воспользоваться смутой, разразившейся внутри страны, и еще более углубиться в пределы родной земли».

Николай Николаевич понимал, что главную опасность для страны следует ожидать не столько со стороны фронта, сколько с тыла. Он считал себя обязанным поддержать Временное правительство, как единственный законный орган государственной власти. Для этого требовалось, прежде всего, прекратить беспорядки (так характеризовались революционные выступления) в Петрограде.

3 ноября Духонин приказал командующему армиями Северного фронта В. А. Черемисову сосредоточить в районе Луги части 3-й Финляндской дивизии и 17 армейского корпуса для последующей их переброски в Петроград. Однако Черемисов проявил свойственную ему осторожность. Прежде чем выполнить приказ Верховного, он запросил по телеграфу начальника псковского гарнизона генерала Триковского о возможности движения эшелонов через Псков на север. Ему ответили, что псковский «гарнизон стоит на непримиримой позиции по вопросу передвижения эшелонов севернее линии станции Псков, усматривая в том развитие контрреволюции… Дальнейшие передвижения, хотя бы только в ближайшие дни, поведут к тяжелым последствиям… В настоящее время даже чисто стратегическое передвижение в районе Петрограда и его окрестностей невозможно».

Черемисов связался с Духониным по прямому проводу и начал просить, чтобы тот не настаивал на продолжении перевозок и разрешил вернуть все части из района Луги обратно. Верховный не соглашался. Он посоветовал генералу для успокоения революционных комитетов объяснить им, что войска сосредотачиваются в районе Луги якобы для того, чтобы создать там новую оборонительную линию для прикрытия северо-западного района от латышей, которые вступили в сговор с немцами и могут открыть фронт.

Данный аргумент Черемисов нашел недостаточно убедительным. Не желая рисковать, он вступил в переговоры с руководителями революционного комитета фронта и изложил им требования Главкома. После этого он сообщил Духонину, что добился согласия ревкома на пропуск эшелонов в район Луги на условии, «если Ставкой будет категорически подтверждено 3-й Финляндской дивизии, что она идет не для гражданской войны, а для отдыха в районе Луги в качестве резерва. То же относится и к 35-й дивизии».
Н. Н. Духонин не пошел на обман, понимая его вред в последующем. 5 ноября он приказал Черемисову временно отказаться от выдвижения войск в район Луги и сосредоточить указанные соединения в районе Пскова.

Попытки Главкома сосредоточить войска вблизи Петрограда не остались незамеченными в Смольном. Советское правительство решило, что настало время подчинить себе высшее военное руководство, а следовательно, и все войска действующей армии и флота. Без «обуздания» Духонина достичь этого было практически невозможно.
4 ноября в Ставку пришла телеграмма из Петрограда, в которой указывалось, что единственной законной властью, перед которой несет ответственность Верховный главнокомандующий, является Совет Народных Комиссаров. Телеграмма требовала, «ограничившись вопросами по военной обороне, приостановить все продвижение войск внутри страны, непосредственно не связанное со стратегическими соображениями», и не производить никаких перебросок войск без санкции на то народных комиссаров.
Николай Николаевич постарался успокоить Смольный сообщением, что в настоящее время производятся только оперативные перевозки. Но скрыть реальное положение дел было невозможно. 5 ноября народный комиссар по военным делам Н. В. Крыленко потребовал от Духонина немедленно приостановить сосредоточение войск в районе Луги, не санкционированное новым правительством. «Не могу не указать, — предупреждал он главковерха, — что непризнание Вами органов созданной Советской власти и непринятие мер к остановке эшелонов возложит на Вас ответственность за печальные возможные результаты». Это была уже угроза личной ответственности Духонина за антибольшевистскую деятельность. Но осуществить ее, не дискредитировав предварительно генерала перед солдатскими массами, было сложно. Поэтому большевики предприняли очередной провокационный шаг, призванный ослабить власть Верховного главнокомандующего в войсках.

7 ноября Совет Народных Комиссаров приказал Духонину «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров». При этом его обязывали непрерывно докладывать в Смольный по прямому проводу о ходе переговоров. Правда, акты о перемирии он имел право подписывать только с предварительного согласия советского правительства. Отдавая этот приказ, большевики понимали, что он идет в разрез с мнениями Верховного главнокомандующего и подавляющего большинства офицеров по вопросу завершения войны, которое было радикально противоположно настроениям солдатских масс. Отказ от переговоров должен был четко определить позицию Верховного главнокомандующего как антибольшевистскую, а следовательно, и «антинародную». После этого его без труда можно было бы объявить врагом солдатских масс и всего трудового народа.

Николай Николаевич осознавал сложность своего положения, и весь день 8 ноября провел в размышлениях. К вечеру родился хитроумный план действий, рассчитанный на выигрыш времени. Воспользовавшись тем, что радиограмма Совета Народных Комиссаров была оформлена не по правилам, Духонин нашел возможным усомниться в ее подлинности. Обращаясь к военному министру, он телеграфировал: «Ввиду выдающегося государственного значения этой телеграммы при отсутствии на ней даты и номера, затрудняюсь принять решение по содержанию до подтверждения ее передачи шифром и в принятой форме, гарантирующей ее подлинность». Эта телеграмма, направленная не новому правительству, а потерявшему власть бывшему военному министру, была не более чем попытка Духонина уклониться от открытого объявления своей позиции. По всей видимости, он надеялся, что власть большевиков продлится считаные дни.

Но большевики не приняли предложенной им игры. Поздно ночью в Ставке зазвонил правительственный телефон. Верховный был приглашен к аппарату. На другом конце провода от имени нового правительства Ленин, Сталин и Крыленко требовали доложить причины задержки переговоров о перемирии с германским командованием. Николай Николаевич повторил свои прежние доводы, добавив, что развалить фронт легко, но воссоздать его в короткие сроки будет невозможно. Он рекомендовал не торопиться с решением столь важного вопроса с тем, чтобы новое правительство лучше разобралось с ситуацией.

На другом конце провода не захотели прислушаться к доводам Верховного. Там судьбы фронта, Ставки и ее руководителя были уже предрешены. В конце разговора Духонин услышал, что он освобождается от должности «за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран». При этом его обязывали под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дел до прибытия в Ставку нового советского главковерха.
«Когда мы шли на переговоры с Духониным, мы знали, что мы идем на переговоры с врагом, — писал Ленин, — а когда имеешь дело с врагом, то нельзя откладывать своих действий. Результатов переговоров мы не знали. Но у нас была решимость. Необходимо было принять решение тут же, у прямого провода. В отношении к неповинующемуся генералу меры должны быть приняты немедленно. В войне не дожидаются исхода, а это была война против контрреволюционного генералитета…»

Ночной разговор с лидерами советской власти Духонин расценил по-своему. Через несколько часов после его окончания он телеграфировал бывшему военному министру: «Из поставленных мной ребром вопросов и из полученных ответов я совершенно ясно увидел, что народные комиссары на свой Декрет о мире не получили абсолютно никаких ответов, их, очевидно, не признают. При этом условии они сделали другую попытку к открытию мирных переговоров через посредство главнокомандующего, надеясь на то, что со мной, как законной военной властью, будут разговаривать и противники, и союзники…»

О своей отставке он также имел вполне определенное мнение. В той же телеграмме он писал: «Я считаю, что во временное исполнение должности главковерха я вступил на основании закона, ввиду отсутствия главковерха. Могу сдать эту должность также в том случае, если от нее буду отстранен, новому лицу, на нее назначенному в законном порядке, то есть указом Сената… являющегося высшим блюстителем законности в стране, досель не упраздненным». Из данной переписки видно, что действия Духонина в тот период были вполне осознанны и опирались на нормативные акты, которые новая власть еще не успела официально отменить. При этом Верховного главнокомандующего трудно было доказательно обвинить в контрреволюции, особенно пока его власть еще распространялась на некоторую часть армии. Требовалось, прежде всего, лишить его этой власти, отняв ее руками самих же солдат.

10 ноября в Могилеве стало известно, что большевистское правительство через своих представителей на фронтах разрешило войскам самостоятельно заключать перемирие с противником, не спрашивая на то позволения Ставки. Переговоры могли вести выборные органы, начиная с полковых комитетов, на любых вырабатываемых ими условиях. И только подписание окончательного договора о перемирии правительство оставляло за собой. Подобной практики прекращения войны мировая история до того времени не знала…
Узнав о такой миротворческой инициативе Советов, Духонин был потрясен. «Сегодня они (большевики) распространили радиограмму о том, чтобы полки на позициях сами заключали мир с противником, так как иного другого способа у них нет, — возмущенно телеграфировал он бывшему начальнику Генерального штаба Марушевскому. — Этого рода действия исключают всякого рода понятие о государственности, означают совершенно определенную анархию и могут быть на руку не русскому народу, комиссарами которого именуют себя большевики, а, конечно, только Вильгельму».

Реакция Смольного последовала незамедлительно. Уже вечером того же дня в войсках и даже в Могилеве появились газеты, сообщавшие об отстранении генерала Н. Н. Духонина от должности Верховного главнокомандующего и объявлявшие его вне закона. Это означало, что приказы бывшего генерала не имеют силы, а сам он мог быть арестован или даже убит любым гражданином. Такая формулировка в то смутное время была равнозначна смертному приговору.

Между тем Декрет о мире делал свое дело. Власть Ставки стремительно падала, фронт неудержимо разваливался, все, сопротивлявшееся этому процессу, беспощадно уничтожалось. Солдатские массы, казалось, в одночасье сошли с ума, враз забыв обо всем, кроме желания поскорее вернуться домой для дележа помещичьей земли, буржуйских фабрик и заводов, наведения «революционного порядка» в тылу. Правда, последний термин каждый понимал по-своему. Поэтому солдаты не расставались с оружием. Войсковые запасы грабились. В штабах царил полный беспорядок. Солдатские комитеты после непродолжительных переговоров с представителями низшего германского командования, а нередко — и без всяких переговоров покидали свои позиции и уходили в тыл, бросая тяжелое вооружение. Германское же командование, пользуясь моментом, начало медленное наступление и фактически без потерь заняло несколько важных оперативно-тактических районов, оставленных некогда грозными для них дивизиями и полками. Остановить наступление врага было некому.
Большевики сознательно сделали шаг к развалу фронта, стремясь таким образом завоевать солдатские массы и противопоставить их патриотически настроенному офицерству. Позже по этому поводу Крыленко писал: «Это был, безусловно, правильный шаг, рассчитанный не столько на непосредственные практические результаты от переговоров, сколько на установление полного и беспрекословного господства новой власти на фронте. С момента предоставления права заключения мира полкам и дивизиям и приказом расправляться со всяким, кто посмеет воспрепятствовать переговорам, дело революции в армии было выиграно».

Между тем Духонин все еще продолжал надеяться на чудо, на то, что русский солдат вспомнит о своем долге перед Родиной и не пустит врага на ее просторы. Он пытался связаться со штабами фронтов и армий с тем, чтобы узнать обстановку и выявить силы, сохранившие верность дисциплине в процессе всеобщего развала. Но его телеграммы либо не достигали цели, либо оставались без ответа.

С каждым часом все меньше соратников и помощников оставалось около опального генерала. Одни поспешно покидали Могилев, другие затаились по своим квартирам. Ставка таяла. Ушел в отставку ближайший помощник Верховного генерал Дитерикс, который, однако, не покидал Могилева. С готовыми документами в кармане о «чистой» отставке, повышением в чине и пенсии, он по-прежнему выполнял обязанности начальника штаба, уговаривая Николая Николаевича либо покинуть Могилев, либо усилить его защиту. Но тот с одинаковой неприязнью относился как к идее бегства, так и к идее защиты Ставки силой оружия.
— На мне и так грехов лежит много за ослабление фронта, не хватало еще взять на душу грех за пролитие русской крови, — говорил он. — А что касается бегства, то русской армии достаточно примера господина Керенского. Не может кадровый русский генерал, более 30 лет жизни отдавший служению Отечеству, бежать и прятаться от ответственности, как пугливая институтка. Преступлений против России и ее армии я не совершал, в этом не сможет никто меня обвинить. А других обвинений я не боюсь.
Между тем обстановка в Могилеве становилась все более взрывоопасной. Возникла угроза солдатских самосудов над офицерами. Духонин не мог допустить этого. 16 ноября по его приказу в Могилев прибыли 1-й ударный полк подполковника Манакина и сводный ударный отряд под командой полковника Янкевского. Но поставить этим частям боевые задачи и тем самым положить начало братоубийственной войны Николай Николаевич не мог.

Нерешительностью Верховного воспользовались его противники. Большевики развернули активную агитацию в ударных батальонах, однако их посланцы были выгнаны из казарм. Тогда за дело принялся Бонч-Бруевич. Он начал убеждать Духонина в недопустимости кровопролития, советуя вывести ударные части из города. По его же совету местными большевиками было организовано постоянное наблюдение за этими войсками, результаты которого регулярно сообщались Крыленко.

19 ноября в Могилев на паровозе прибыл посланный от Крыленко бывший генерал Одинцов. Он встретился с Бонч-Бруевичем, которому поведал о возможности прибытия на следующий день советского главковерха с отрядом. Михаил Дмитриевич поспешил заверить посланца в своей лояльности к новой власти и проинформировал его о том, что сделано для того, чтобы город и Ставка были заняты без боя.
Закончив переговоры, оба генерала направились к Духонину. Оказалось, что Николай Николаевич уже знал об их свидании.
— Ну что, наговорились? — встретил он их вопросом.
— Относительно, — признался Одинцов. — Впрочем, по самому главному вопросу как будто имеется полная ясность. Эшелоны войдут в город без боя, и если только вы не прикажете стрелять ударникам, то удастся избежать насилия как с одной, так и с другой стороны. В частности, Крыленко в этом очень заинтересован.
— Смею вас заверить, что я в том заинтересован не менее, — ответил Духони. — Вы, наверное, обратили внимание, что никаких оборонительных мероприятий в городе не проводится. Но меня волнует судьба Могилевского гарнизона. Это честные и преданные России люди, привыкшие выполнять приказы своих командиров. Таких, к сожалению, сейчас осталось очень мало. Я прикажу им оставаться в казармах, но кто сможет гарантировать их безопасность после занятия города большевистскими войсками?
— Я свяжусь с Крыленко и думаю, что необходимые гарантии будут даны на самом высоком уровне, — заверил Одинцов. — Теперь остается обсудить порядок вашей встречи с новым Верховным. Думаю, что Вам, Николай Николаевич, лучше всего дождаться его в своем кабинете, где удобнее всего будет сделать доклад о положении на фронтах.
— Хорошо, — согласился Духонин.
Оставшуюся часть дня Николай Николаевич разбирал служебную документацию, уничтожал некоторые бумаги, составлял оперативные сводки. По его приказу двое офицеров тщательно наносили на карту все известные рубежи соприкосновения войск сторон, другие — составляли сведения о боевом и численном составе фронтов и армий. Духонин считал необходимым подготовить передачу дел в самом лучшем виде, исключая личные амбиции в столь важном вопросе, как защита Отечества. Только убедившись в том, что все сделано так, как нужно, он отпустил своих помощников.
Поздно вечером в кабинете Духонина собрались немногие оставшиеся в Могилеве высшие чины Ставки. Бонч-Бруевича среди них не было. Сказавшись больным, он заперся в своем номере гостиницы. Посовещавшись между собой, собравшиеся начали уговаривать Николая Николаевича покинуть город до прибытия Крыленко. Ему было предложено выехать на Юго-Западный или Румынский фронты, где еще была сильна власть командующих. Однако Николай Николаевич решительно отказался, заявив, что у него осталось еще много незавершенных дел в Ставке…
Всю ночь Духонин провел в своем рабочем кабинете, не сомкнув глаз. Несколько раз его одиночество нарушала жена, которая приносила стакан горячего чая и молча уносила недопитый остывший. Каждый раз Николай Николаевич благодарил Наталью Владимировну за заботу и советовал ей лечь спать. Она обещала, но через час вновь появлялась на пороге со стаканом чая в руке…
Наступило утро рокового дня 20 ноября. Около пяти часов Духонин по телефону вызывал к себе назначенного еще Временным правительством комиссара Северного фронта Станкевича и председателя Общеармейского комитета Перекрестова, находившихся в то время в Ставке. Вскоре они прибыли и, войдя в кабинет, увидели, как сильно за прошедшую ночь внешне изменился генерал. Его лицо было бледным и измученным, взгляд усталый и грустный, а сам весь осунулся и словно постарел на добрый десяток лет.
— Положение, господа, критическое, — тихим голосом констатировал Духонин. — Ставке осталось работать считаные часы. Скоро здесь будет Крыленко с вооруженным отрядом, остановить движение его эшелонов невозможно. Только что я получил телеграмму от командира 1-й Финляндской дивизии, который сообщает, что его соединение решило соблюдать нейтралитет и не препятствовать проезду большевиков в Могилев.
На лучше дело обстоит и в самой Ставке. Полчаса назад меня посетила делегация ударников, которая потребовала немедленного разоружения Георгиевского батальона, обвинив его личный состав в ненадежности и в сговоре с местными большевиками. Также они предложили произвести немедленно арест всех членов войсковых комитетов. Я обещал дать ответ через час, но, оценив обстановку, пришел к выводу, что данная акция практически невыполнима. Поэтому я советую вам немедленно покинуть Ставку, пока еще имеется такая возможность. Боюсь, что вскоре ее не будет.
— А как же вы? — поинтересовался Станкевич.
— Я слишком заметная фигура, чтобы покинуть город незаметно. Кроме того, в моем распоряжении нет никаких средств передвижения, — признался Николай Николаевич. — Со вчерашнего дня весь автомобильный парк Ставки контролируется большевиками Военно-революционного комитета, которые решили не выпускать из Могилева ни одной машины. О поезде и думать нечего. Меня арестуют на первой же станции. Поэтому я решил оставаться на месте до конца и постараться в силу возможности не допустить кровопролития, которое неизбежно в случае моего бегства.
Тем не менее, к девяти часам автомобиль для Духонина и его жены был найден. Николай Николаевич почти поддался на уговоры Станкевича и согласился уехать. Но вмешался Дитерикс, который предложил на всякий непредвиденный случай связаться со штабом Румынского фронта и временно передать Верховное командование генералу Щербачеву.
— Если вы не сделаете официально и сами, не дай бог, погибнете или окажетесь в плену большевиков, не назначив преемника, войска останутся без Верховного руководства, что усилит анархию и ускорит развал фронта, — убеждал он. — Кроме того, покидая Могилев, необходимо позаботиться о преданных вам ударных частях и решить судьбу быховских узников.
Аргументы оказались вескими. Духонин передал автомобиль в распоряжение Станкевича, который с группой чинов Ставки тут же покинул город. Сам он вернулся в свой кабинет и попытался связаться со штабом Румынского фронта. Ему это так и не удалось. Тогда он направил телеграмму в Быхов с приказом немедленно освободить из-под стражи генералов Корнилова, Деникина, Лукомского, Романовского и других. После этого он вызвал к себе командиров ударных частей и, разъяснив обстановку, приказал немедленно покинуть город, рекомендуя пробираться на Дон к Каледину.
— Но, господин генерал, большевики не пропустят наши эшелоны, — попытался возражать полковник Янкевский. — Кроме того, если уж уходить, то всем вместе. Мы не можем уйти, оставив вас здесь.
— Наоборот, полковник, это единственный аргумент, который поможет вам беспрепятственно покинуть город, — вздохнул Духонин. — Как вы не поймете той простой вещи, что Крыленко сюда едет с целью захвата Ставки в моем лице. Ради этого большевики дадут вам «зеленую улицу» куда угодно. А за заботу обо мне — спасибо. Но не стоит терять времени. Каждая минута дорога.
После ухода ударников Николай Николаевич попросил телефонистку соединить его с гостиничным номером Бонч-Бруевича.
— Михаил Дмитриевич, следуя вашему совету, я решил выслать из города ударные части, но боюсь, что их не пропустят комитетчики, и тогда бой на подступах к Могилеву будет неизбежен, — сообщил он. На другом конце провода некоторое время молчали. Создалось впечатление, что Бонч-Бруевич, прикрыв трубку, советуется с кем-то находившимся рядом. Духонин рассчитывал именно на это. Наконец в трубке послышался голос абонента.
— И хорошо сделали, Николай Николаевич. Мне кажется, что Крыленко так же, как и вы, не желает кровопролития и прикажет пропустить эшелоны беспрепятственно. Но до меня дошли слухи, что вы распорядились выпустить из-под стражи быховских арестантов. Это правда?
— Да, я это сделал, и по той же причине, стремясь избежать кровопролития, — слукавил Духонин.
— Зачем вы это сделали? — возмутился собеседник. — Вы и так уже окружены ненавистью солдат. Быховские узники ушли бы из тюрьмы и без вас. Ведь их никто толком не охранял, а хозяином в городе являлся сам Лавр Георгиевич. Но выпускать их — это значит самому лезть под топор. Зачем вам нужна эта лишняя ответственность?
— Ничего уже не поделаешь, что сделано, то сделано, — констатировал Николай Николаевич и повесил трубку. Это был последний разговор двух старых знакомых, двух русских генералов, по-разному понимавших свой долг в критические минуты истории. После него Бонч-Бруевич, что называется, «лег на дно» в гостиничном номере, дожидаясь смены власти с уверенностью, что для него лично это не обернется трагедией.

Так оно и случилось. Михаил Дмитриевич, приняв советскую власть, был назначен начальником штаба Крыленко, затем возглавлял полевой штаб РККА, сражавшийся с белогвардейцами. После окончания Гражданской войны он долгие годы занимался преподавательской деятельностью и умер в 1956 году в возрасте 86 лет.
Духонин избрал другой путь. Подобно капитану тонущего корабля, он до конца оставался на его мостике, руководя спасением команды и наверняка зная, что для него найдется место в переполненных шлюпках. Единственным утешением ему в столь трудное время стало известие о том, что эшелоны с ударниками благополучно покинули город.

rabotakomieteta
Через час в Могилев вошли эшелоны Крыленко. Революционные солдаты и матросы, высыпав из вагонов и построившись в колонны, под гулкие звуки привезенного с собой духового оркестра направились в расположение Ставки. Опережая их, туда же на грузовике, услужливо предоставленном местным комитетом, направилась особая группа матросов, имевшая задачу арестовать Духонина и чинов его штаба. Однако осуществить этот план им не удалось.
Николай Николаевич решил не оставаться в пустом здании Ставки, где он мог стать легкой жертвой солдатского самосуда. Переодевшись в гражданское платье, он приехал на станцию и сам явился к коменданту поезда большевистского главковерха бывшему матросу Гвардейского экипажа Приходько. Тот, явно не готовый к такой встрече, растерялся и пригласил Духонина в вагон, где предложил подождать Крыленко, отъехавшего в город.
Прошло около получаса. Весть о том, что Духонин находится в вагоне Крыленко, непонятным образом распространилась среди солдат и матросов, находившихся на вокзале. Вскоре у вагона начала собираться толпа вооруженных людей, многие из которых уже успели посетить кладовые станционного буфета. Никакого руководства над ними не было, все настойчивее они требовали, чтобы генерал вышел из вагона и «предстал перед революционным народом». И только появление Крыленко на некоторое время охладило их
Николай Николаевич представился «красному» главковерху.
— Я готов передать вам оперативные документы и письменный доклад о положении дел на фронтах в любое удобное для вас время, но прежде всего хочу, как русский человек другому русскому человеку, высказать некоторые соображения относительно ряда политических вопросов… — начал было он, но осекся, видя, что Крыленко его не слушает.
У вагона вновь собралась толпа, причем значительно больших размеров, чем в первый раз. Особенно много в ней было матросов, преимущественно выпивших и агрессивных. Некоторым из них удалось, оттеснив часового, проникнуть в вагон. Крыленко попытался лично их остановить, но был бесцеремонно отброшен в сторону и прижат к стене. Ситуация полностью вышла из-под контроля.
Духонин, наблюдавший за происходящим, понял, что дальше отсиживаться в вагоне бессмысленно. Он решился на последний, крайне рискованный шаг — попытаться лично успокоить толпу. Николай Николаевич застегнул пальто на все пуговицы, пригладил волосы и направился к выходу со словами: «Пропустите, я генерал Духонин».
Появление генерала в тамбуре было столь неожиданным для столпившихся там матросов, что они расступились и пропустили его к двери. Николай Николаевич встал на верхнюю ступеньку вагона, поднял руку и хриплым от волнения, но достаточно громким голосом объявил:
— Вы хотели видеть генерала Духонина, я перед вами. Я пришел сюда сам, чтобы…
Продолжить речь ему не довелось. Кто-то из находившихся в тамбуре матросов ударом штыка в спину сбросил оратора вниз, под ноги толпе, которая набросилась на него со свирепостью голодной волчьей стаи. Одни пинали еще живое тело ногами, другие в это время стаскивали с него сапоги и верхнюю одежду. В руках наиболее ловких оказались бумажник и золотые часы…
Завершив расправу и оставив растерзанное тело на железнодорожных путях, обезумевшая, разгоряченная толпа бросилась в город на поиски других генералов и жены Духонина. Несчастную женщину спасло то, что незадолго до того она, не находя себе места от страха и волнения, покинула квартиру и ушла в церковь, где забылась в усердной молитве. Там ее разыскала знакомая. Рассказав о гибели Николая Николаевича и разгроме квартиры, она увела несчастную женщину к себе домой.

К утру 21 ноября обстановка в Могилеве несколько нормализовалась. Крыленко удалось силами послушных ему подразделений навести порядок и организовать охрану важнейших объектов в городе и в самой Ставке. По его приказу тело Духонина было перенесено в здание вокзала, немного приведено в порядок и уложено в гроб. Кто-то указал местонахождение вдовы погибшего. Утром Наталья Владимировна под охраной была доставлена на вокзал, где ее встретил представитель Крыленко и проводил к гробу.
— Генерал Духонин пал жертвой случая, о чем Верховный главнокомандующий весьма сожалеет, — в извинительном тоне произнес он. — Вам разрешено увезти тело мужа для погребения в любое место. В том вам будет оказано необходимое содействие.
— Если это возможно, я хотела бы похоронить его в Киеве, — сказала она, рыдая.
Вечером того же дня простой сосновый гроб с телом генерала Н. Н. Духонина был помещен в вагон товарного поезда, направляющегося в Киев. Большую часть вагона занимали ящики с каким-то военным имуществом, охранявшиеся пожилым бородатым солдатом из резервистов. Ему же было поручено сопровождать гроб и помогать жене погибшего в пути следования.

Богобоязненный крестьянин добросовестно выполнил поставленную задачу. На частых остановках он несколько раз угрозой применить оружие преграждал путь каким-то людям, пытавшимся проникнуть в вагон с целью грабежа, однажды он пресек попытку его конфискации уходившим с фронта подразделением. По прибытии в Киев солдат помог доставить гроб на квартиру, которая чудом оказалась не разграбленной.

24 ноября 1917 года прах последнего Верховного главнокомандующего русской армии, кавалера трех георгиевских наград, генерал-лейтенанта Николая Николаевича Духонина был предан земле на одном из киевских кладбищ. Кроме вдовы на похоронах присутствовали всего несколько человек, которых затем Гражданская война раскидала по всему свету Поэтому точное место захоронения генерала Н. Н. Духонина до сих пор неизвестно.


  • Здравствуйте Господа! Пожалуйста, поддержите проект! На содержание сайта каждый месяц уходит деньги ($) и горы энтузиазма. 🙁 Если наш сайт помог Вам и Вы хотите поддержать проект 🙂 , то можно сделать это, перечислив денежные средства любым из следующих способов. Путём перечисления электронных денег:
  1. R819906736816 (wmr) рубли.
  2. Z177913641953 (wmz) доллары.
  3. E810620923590 (wme)евро.
  4. Payeer-кошелёк: P34018761
  5. Киви-кошелёк (qiwi): +998935323888
  6. DonationAlerts: http://www.donationalerts.ru/r/veknoviy
  • Полученная помощь будет использована и направлена на продолжение развития ресурса, Оплата хостинга и Домена.
Генерал Николай Духонин Обновлено: Ноябрь 19, 2016 Автором: admin

Добавить комментарий

Пожалуйста, поддержите проект
Помощь сайту:
  1. R819906736816 (wmr) рубли.
  2. Z177913641953 (wmz) доллары.
  3. E810620923590 (wme)евро.
  4. Payeer-кошелёк: P34018761
  5. Киви-кошелёк (qiwi): +998935323888
  6. DonationAlerts: http://www.donationalerts.ru/r/veknoviy Полученная помощь будет использована и направлена на продолжение развития ресурса, Оплата хостинга и Домена.